И правда ,чего пугаться,когда лекарства под рукой и по доступным ценам

подснежник
аааааааааааааа, зачет!

Какое блаженство! Я в старости знаю,
Что всей красоты своей не потеряю.
Нельзя потерять то, чего не имела.
Красавицам — хуже. Но это – их дело.
Для их этот фитнес, диета, подтяжки.
Мне жаль их. Ну что же! Держитесь, бедняжки!

Инна Бронштейн

Надюшка, привет! Да, очень красивый город.
И еще, не наговаривать на себя ( жирная). Нормальная,но хотим быть еще нормальние.

я думаю о смысле жизни
что счастлив не был в ней ни дня
а жизнь задумалась о смысле
меня


упорно красится в блондинку
оксана пятый год подряд
но ничего не помогает
умище прёт со всех щелей

что ты страшна как смерть наверно
и скрыл бы наступивший мрак
но водка кончилась и выпит
коньяк

что ты глупа как гладиолус
я б не заметил в тишине
когда б молчать ты научилась
но не


что ты бледна как моль быть может
и не заметил бы никто
но ты так увлечённо грызла
пальто

МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН

Осень... осень... Весь Париж,
Очертанья сизых крыш
Скрылись в дымчатой вуали,
Расплылись в жемчужной дали.

В поредевшей мгле садов
Стелет огненная осень
Перламутровую просинь
Между бронзовых листов.

Вечер... Тучи... Алый свет
Разлился в лиловой дали:
Красный в сером — это цвет
Надрывающей печали.

Ночью грустно. От огней
Иглы тянутся лучами.
От садов и от аллей
Пахнет мокрыми листами.
1902

А кто еще, кроме меня, всегда носит с собой в сумке зарядник от мобильного телефона?

Иосиф Бродский

Осенний вечер в скромном городке,
Гордящемся присутствием на карте
(топограф был, наверное, в азарте
иль с дочкою судьи накоротке).

Уставшее от собственных причуд,
Пространство как бы скидывает бремя
величья, ограничиваясь тут
чертами Главной улицы; а Время
взирает с неким холодом в кости
на циферблат колониальной лавки,
в чьих недрах все, что мог произвести
наш мир: от телескопа до булавки.

Здесь есть кино, салуны, за углом
одно кафе с опущенною шторой,
кирпичный банк с распластанным орлом
и церковь, о наличии которой
и ею расставляемых сетей,
когда б не рядом с почтой, позабыли.
И если б здесь не делали детей,
то пастор бы крестил автомобили.

Здесь буйствуют кузнечики в тиши.
В шесть вечера, как вследствии атомной
войны, уже не встретишь ни души.
Луна вплывает, вписываясь в темный
квадрат окна, что твой Экклезиаст.
Лишь изредка несущийся куда-то
шикарный бьюик фарами обдаст
фигуру Неизвестного Солдата.

Здесь снится вам не женщина в трико,
а собственный ваш адрес на конверте.
Здесь утром, видя скисшим молоко,
молочник узнает о вашей смерти.
Здесь можно жить, забыв про календарь,
глотать свой бром, не выходить наружу
и в зеркало глядеться, как фонарь
глядится в высыхающую лужу.

1972